Список статей
  • В. Михайлов "Монолог с самим собой"
  • Э. Конкаротти "Творчество В. Михайлова"
  • А. Белкин "Неускользающая красота"
  • А. Курбановский "Фальшивые Рембрандты"
  • М. Кузьмин "Онтология Петербурга В.Михайлова"
  • А. Дмитренко "Созидающая линия - линия жизни"
  •       

    ''Монолог с самим собой''.
    Мысли вслух художника Вячеслава Михайлова.

    В.М. на сегодняшний день один из успешных и популярных современных российских художников. Выпускник Академического Института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина (Санкт-Петербург). Закончил факультет живописи в мастерской профессора Е. Е. Моисеенко.

    Про любовь
    Если она всепоглощающая и страстная - это страшная штука, подобная гранате внутри человека. Когда взрывается, мы неизбежно погибаем. А счастье, подобное мигу, меня не привлекает. Я за любовь, которая так же органична, как природа. Как небо, вода, солнце, скалы. Любовь как раз и навсегда обретенная форма - полновесная, мощная, устойчивая и концептуальная.

    О женщине
    Я люблю женщину как вид, как род. Это самая древняя и вдохновляющая тема для художника, начиная с палеолита. Вот Малевич поставил, казалось бы, на всем для нас точку. Нарисовал черный квадрат - и все кончилось. Но эта тема никогда не кончится.
    И лучше самой натуры ничего нет. А художник, это так... Он пытается свою форму придумать. Венера Милосская, Венера Боттичелли, Венера Модильяни, - это жалкие подражания Той женщине. А вообще женщина должна быть глупой, если женщина умная, то жди беды.

    О себе
    Искусство - это жизнь. Я хотел найти для своих работ универсальное лицо. И начал себя рисовать. Я в рисунках, так сказать, собирательный образ. Это и автобиография, но частично, в основном общие, философские размышления о жизни и об искусстве.
    В искусстве уже все придумано, и что-то новое XX век не придумал. Все придумки окончились жалкими потугами. Я люблю Рембрандта, Тициана, Бетховена и "PINK FLOYD". Должно произойти возвращение человека к миру. А мы движемся к саморазрушению. Везде идет война. Я за счастье каждого отдельного человека. Эта тема всегда повод для разговора и для общения. А без общения нет человека. Как говорил В. Высоцкий: "Это для доброй беседы".

    Про жизнь
    Я по натуре не оптимист, а жесточайший пессимист. Мне кажется, пессимизм более участвует в жизнеустройстве человека. Пессимизм подвигает на активные конструктивные поступки. Оптимист несет скорее разрушительное действие, так же как страстная любовь.

    О творчестве
    Мы привыкли всему давать определения и названия. Я часто пишу и не хочу называть свои произведения. Тогда они более точные и глубокие по смыслу. А все конкретные подписи всегда чем-то ограничивают мысль.
    Я люблю рисунки. Для меня они как упражнения. Спортсмен качает себе бицепсы для поддержания формы, а я рисую. Не верю, что художник, даже абстракционист, раз подсмотрев западные картинки, может профессионально написать абстрактные вещи. Это не тот путь, слишком поверхностный.
    Я люблю рисовать гусиным пером. Тонкий универсальный инструмент. Им можно провести изящную линию, а можно ставить кляксы. Посмотрите на пушкинские письма, написанные пером, вырежьте любой отрывок, вставьте в раму - и вы получите законченное произведение искусства.
    Рисунок - хрономентальная передача ощущений и делается за 3-5 минут, не больше. Если дольше, я выбрасываю. Меня всегда интересовал именно мгновенный всплеск эмоций и впечатлений.

    Газета "Empire of Art", февраль 2000
    наверх


    ''Вячеслав Михайлов''

    "Мы все происходим из земли, из ее нечистот
    и что есть в ней - есть в нас ...
    Но не бойтесь - мы очистимся"
    Андрей Платонов



    В панораме современной русской живописи, созданной поколением, родившимся в конце второй мировой войны, Вячеслав Михайлов является одним из самых строгих последователей экспрессионизма ХХ века. Его агрессивное письмо вторгается в мир со всей силой страсти, переворачивая и проникая внутрь вещей, высвобождая их скрытую истинную сущность.

    Михайлов в основе своей художник фигуративно-реалистического плана, его яркий, резкий бескомпромиссный субъективизм, всегда отталкивается от окружающей реальности. От этой реальности, которую он преследует и вскрывает упорно и беспощадно, русский художник не уходит никогда, даже если его графический и хроматический прорыв разрешается в образах, переплавляющих реалистическую жилу. Разительно неформальные решения, или склонность к цитированию приводит его к фигуративным моделям, подсказанным шедеврами великих мастеров прошлого.

    Для Михайлова писать - значит творить через живопись сублимированное пространство собственной жизни.

    Кроме овладения стилем, обретения собственного неповторимого выразительного языка, в этой живописи присутствует потребность воплотить собственную правду, собственное представление о мире и человеке, свою концептуальную идею. Вот почему она столь прочно вылеплена в индивидуальную и общественно экзистенциальную проблематику, вошедшую в самую суть нашего быта.

    Это творческое пространство возникает в работах Михайлова не только в силу поиска глубинной сокрытой правды реальности, но и как результат медитации у произведений великих мастеров прошлого в стенах Эрмитажа от итальянского Возрождения до общеевропейского XVII века с доминирующим творчеством Рембрандта. Именно Рембрандту посвящены многие его работы, где он заново переживает ЕГО, возвращается снова и снова со всей глубокой, обращенной на самое себя интерпретации реальности, в беспрестанном поиске того, что скрывается за внешней видимостью вещей.

    С этой оптической точки становится понятно, почему персонажи Михайлова, при всей их разрываемой драматизмом форме, освящены каким-то внутренним огнем и светом, вырывающим их из глубин невыразимого.

    Воплощая человеческие образы, Михайлов стремится к мощным, почти скульптурным по пластике эффектам. Изображения кажутся сотканными из самой субстанции материи, сырой и древней, иногда чуть тронутой поэтическим проблеском. Отношение к этой субстанции глубинно-завораживающее, именно в ней, в живописной материи художник ищет и находит преодолевающую инертность выразительную силу, исполненную живой мощи и созвучную его тематической направленности.

    Живопись Михайлова прочитывается в фигуративном ключе, и тем, кто рассматривает ее не удивленно-растерянно, а с готовностью к восприятию опыта художественной интерпретации, передает ощущение той энергии, которую Бергсон определил как "витальную" в своей философии. Ценность этого русского художника не только в его творческой одаренности, но и в смелости, с которой он предлагает свой способ понимать и делать искусство.

    Э. Конкаротти


    наверх


    "Неускользающая красота"

    Крепкая репутация, крепкий человек, крепкая поверхность картин - Вячеслав Михайлов. Виртуозный рисовальщик, иногда демонстрирующий технику ради ее самой в небольших скетчах. Художник, становящийся серьезным, избыточным аскетом перед холстом.

    "Невырубаемая топором" фигура питерского искусства конца и начала века.

    Плотность - вот, чем можно охарактеризовать его творчество. Приверженец чистой формы - Михайлов наращивает и выдает нагора цвет, как шахтер из штрека в самоцветной горе. Все идет в дело и для дела: впадинка, соринка, бугорок. Краска покроет их и сделает драгоценными. От его работ возникает ощущение надежной красоты. Мясо его картин возбуждает воспитанный глаз.

    И его не спутаешь ни с чем. Рафинированный колорист с крепкими мышцами. На протяжении двадцати лет активной выставочной жизни он остается самим собой, всегда узнаваем и меняется так, как должен меняться любой художник, развивая свою систему.

    Некоторая избыточность материала и фигуративный каркас уступает место точности и простоте. Эта простота дорогого стоит. Эта неразрывная связь фактуры и цвета с цветом и фактурой, плюс точный масштаб того и другого в данном размере холста. В последних вещах Михайлова исчезло перенапряжение, ощущение "большой работы и серьезности замысла", осталось то, ради чего он живет - живопись.

    Прямая отсылка к культурному слою, которую он успешно применял раньше, например, фламандцам хороший ход, но оказывается, что и он уже не нужен. Пройдено. Все легко, все точно, все на своих местах - хорошо! Кто - рядом, кто - сбоку, уже не важно, вещи говорят сами без посредников. Выйти на такой диалог - большая работа и большая удача. В этом смысле у В. Михайлова все хорошо. Он поддержит любую выставку и любую стену.

    Я заметил уже давно, что с плохими художниками трудно выпивать. Провести время с братом по цеху за столом - это уже почти тест. Со Славой Михайловым это будет всегда изысканно и легко, и удивляться тут нечему. У него нет другой стороны медали, да и самих их нет. Он не носит в ранце маршальский жезл, у него там лежит муштабель!

    А. Белкин
    Каталог персональной выставки "В.Михайлов. Онтология С.-Петербурга",СПб, 2001


    наверх


    "Фальшивые Рембрандты"

    Современное искусство - искусство рубежа веков и рубежа эпох. Нравится нам это или нет, - мы живем в период "интерпретаций и комментариев". Есть лишь одно сугубо модерновое чувство, или вернее, отношение, которое, извлекая памятники прошлого из исторического контекста, делает их "артефактом" нынешней, катастрофической действительности. Это - чувство иронии, которое ставит автора вне его творения, предполагает особую игру со зрителем. О подобной постмодернистской иронии сразу вспоминаешь на выставке, где экспонируются "фальшивые Рембрандты" Вячеслава Михайлова. Показаны 12 работ, представляющие собою вольные цитаты и парафразы знаменитых полотен, а также эскизов, подготовительных рисунков великого голландца, (которые сам автор вроде бы "не успел" воплотить в картины). Выставка производит и поражающее, и покоряющее воздействие.

    Традиция переложения модерновым языком образов и мотивов искусства прошлого прочно укоренена в истекающем столетии, она освящена именами таких корифеев, как П. Пикассо и С. Дали, Х. Миро и Ф. Бэкон. Как правило, подобный "перевод", существенно отличающийся от первоисточника, является и почтительной данью со стороны современного интерпретатора, и одновременно - обозначением иной системы координат: "деструкцией" классической гармонии в мире сверхзвуковых скоростей, ядерной угрозы и экологического кризиса.

    Появление данной серии не случайно - будучи студентом Академии художеств, В. Михайлов копировал произведения Рембрандта в Эрмитаже. Неоспоримый высокий профессионализм петербургского живописца делает его версии эстетически значимыми, пусть неоднозначными. И право же, в таком вот, даже пародийном, переложении, фиксирующем дистанцию от ХХ века до классики, - больше мысли, чувства, подлинности, чем в факсимильно - точной репродукции, тиражирующей, растворяющей оригиналы старых мастеров в потоке "масс-культовской"- продукции.

    Определенные черты эстетики барокко, смешивающей возвышенное и низменное, "органическая", жизнелюбивая натура искусства Рембрандта как бы приглашают к такому заинтересованному "диалогу веков". Среди тем, избранных В. Михайловым для интерпретации, "Анатомия доктора Тульпа", "Иосиф и жена Потифара", "Сусанна и старцы", много портретов, в том числе знаменитый дрезденский "Автопортрет с Саскией". В своем выборе наш художник прихотлив, не стремится дать какое-то представление об эволюции Рембрандта, хотя сближает вещи разных периодов. В той же степени, в какой произволен подбор сюжетов, показательны те акценты, какие расставляет современный живописец при "пристрастном прочтении" оригиналов, принадлежащих далекой эпохе.

    Там, где у Рембрандта есть развернутое действие - оно еще более оживляется, повышенной активностью наделяются не только люди, но и предметы, одежда ("Анатомия", "Иосиф", "Женщина, переходящая вброд"); в ряде случаев обостренно гедонистическое, грубовато-чувственное начало ("Еврейская невеста", "Сусанна"); в женских портретах подчеркиваются пышность, барочная репрезентативность, в мужских - рефлексия ("Старик в кресле", где кисть руки совсем закрывает лицо). Во всех вариантах усиливается динамика, энергическое взаимодействие произведений с внешним миром, их "распахнутость" наружу - то за счет кипучей, даже несколько агрессивной деятельности персонажей, то - за счет декоративных качеств живописно-пластической формы.

    Вещи Михайлова впечатляют густой, насыщенной, по-барочному звучной оркестровкой цвета и подвижной текучестью объемов, доведенных 'почти до скульптурной рельефности. Если о портретах самого Рембрандта шутили, что их героев можно схватить за нос, то персоны Михайлова ведут себя еще более непринужденно: прямо выходят из плоскости основы в реальное бесконечное пространство. Их энергия, разряжаемая "вовне", создает особое силовое поле между картиной и зрителем.

    Причудливые движения кисти, напластования рельефных паст, их фантастически-застывшие потеки образуют микромотивы - "тропы", почти иероглифические в своей выразительности. Сложившись в неповторимую комбинацию, они вроде бы совпадают с рембрандтовским образом - но и не позволяют забыть о том, кто их начертал.

    Каждый образ Рембрандта - архетип, знак, пробуждающий воспоминания. В сознании многих они ассоциируются с понятием "высокого искусства". Они демонстрируют поразительную, способность противостоять Времени. Позволительно задуматься, кто из наших современников обладает таким качеством - в перспективе веков?..

    Алексей Курбановский,
    искусствовед, Русский музей


    наверх


    "Онтология Петербурга В.Михайлова"

    В Петербурге мы узнаем себя...

    У Кузьмы Петрова-Водкина есть картина, на которой среди прочих вещей изображен обыкновенный граненый стакан. Естественно, художник этот стеклянный сосуд преобразил силой своего таланта. И стакан стал олицетворять центр домашнего мира. Короче говоря, пока стакан стоит на столе, не падает, не разбивается, то и в доме хорошо. Уютно, тихо...

    У Александра Кушнера есть стихотворение, в котором лирический герой (он же и автор) экспериментирует со стаканом. Поэт ставит его, то есть стакан, на край стола и думает о том, что вот сейчас он возьмет и столкнет сосуд в пропасть, в бездну. И пока стакан летит вниз, его грани будут сверкать в лучах утреннего солнца. Но только до поры до времени. Как только стакан разобьется, на нем можно будет поставить точку. Вообще-то Александр Кушнер стакан не разбивает, он его ловит во время падения и возвращает на стол...

    И в картине, и в стихотворении речь идет об одном и том же - о стакане. Какой из этих двух стаканов лучше, интереснее, значительнее? Однозначного ответа нет. Те из нас, кто тяготеет к "литературоцентристской модели мира", скорее всего выберут кушнеровский стакан. Остальные (их явное меньшинство) предпочтут стакан Петрова-Водкина. И будут правы? Не знаю...

    Вопрос о двух стаканах (изобразительном и словесном) - это только повод, своего рода разминка, чтобы подойти к решению более глобальной задачи: возможно ли соединить две модели мира в одном художественном произведении? Оказывается, возможно. И эту гигантскую работу осуществил художник Вячеслав Михайлов. Вся его выставка "Онтология Петербурга", развернутая на втором этаже Центрального выставочного зала (Манежа), тому подтверждение.

    Понятно, что произошло все это не в одночасье. Вячеславу Михайлову понадобилось двадцать лет, чтобы примирить "слово и образ". Это только в кино перемены происходят быстро. За два часа экранного времени герой может прожить несколько жизней и сменить множество масок. То, что происходит в душе художника (и на кончике его кисти), не поддается точной регистрации. Пока ясно одно: Вячеслав Михайлов - творец синтетический. Он органично усвоил опыт старых мастеров, например Рембрандта, опыт абстрактной живописи (скажем, Жана Дюбюффе) и, конечно, опыт иконы, иконописи. Это те три кита, на которых зиждется собственная изобразительная манера художника.

    Если просто прийти на выставку Вячеслава Михайлова и быстрым шагом обойти всю экспозицию (56 картин), то никакой победы художника над словом и образом мы не увидим. Максимум, что удастся уловить, - это мощная феерия красок. Что тоже само по себе интересно. Но ради игры красок не стоило, видимо, создавать всю эту сложнейшую онтологическую конструкцию. Между прочим, я провел на выставке три часа и только после часа пребывания стал понимать, в чем суть дела.

    Вячеслав Михайлов живет на Моховой улице и любит ходить пешком. Весь центр города со всеми прилегающими районами он не просто обошел пешком. Он изучил эти места досконально. Каждый дом, каждая улица и улочка, каждый проходной двор отпечатались в сознании и подсознании художника не одну тысячу раз. Грубо говоря, в голове Михайлова существует многотомный каталог всех улиц и всех домов Петербурга. И это вам не среднестатистические туристические картинки с непременным ангелом на Петропавловском соборе, с Ростральными колоннами и Львиным мостиком. Это весомые монолиты, сложные образы. Реликты, как любит говорить сам художник. Из них, из этой вообще-то непонятной материи и рождаются картины. То, что мы имеем теперь в Манеже, - это не топография и не география Петербурга. Это вторая реальность. Это портреты домов, улиц и каких-то знаменитых мест, но спрессованные, пользуясь выражением Осипа Мандельштама, "миллионами лихолетий".

    Пока поэты, писатели и философы, жонглируя словами, спорили до хрипоты об иррациональности, эфемерности, выдуманности Санкт-Петербурга, Вячеслав Михайлов работал в тиши своей мастерской. И сделал что-то невероятное, уму непостижимое: наяву создал метафизический Петербург.

    А где же тут синтез изображения и слова? - спросит внимательный читатель. Где у Михайлова "портрет стакана" и слово "стакан"? В каком творческом порыве они соединились? Отвечаю. До настоящего времени (до третьего тысячелетия) картина у Вячеслава Михайлова и ее название (слово или несколько слов) существовали как бы отдельно. Главным все-таки была его "вулканическая живопись". А название - лишь робкий довесок к ней. Теперь же все уравновесилось, сбалансировалось.

    Скажем, подхожу я к картине, которая мне ни о чем не говорит, а только эмоционально меня цепляет, задевает, будоражит. Вижу потоки краски. Какую-то бугристую поверхность, которая меня чем-то даже пугает. А сине-фиолетовый цвет в нижней части картины, наоборот, успокаивает меня. Замечательная живопись!

    Но в моей литературоцентристской модели мира ей нет места. Ну понаслаждаюсь я игрой цвета и скорее всего забуду эту картину. Как бы невзначай, ненароком, я читаю название этой вещи: "Мойка, 12". И все: с этого момента начинается новый этап восприятия картины.

    Происходит, как сказал когда-то Владимир Маяковский "сложнейшая амортизация, амортизация сердца и души". В данном случае "сердце" - это собственно живопись, а "душа" - те самые два слова "Мойка, 12". Нечто подобное происходит и с другими картинами Вячеслава Михайлова ("Улица Льва Толстого", "Фонарный переулок", "Корпус Бенуа", "Вид на Фонтанку", Моховая, 4", "Сенат", "Дом Петра", "Средний, 45").

    Надо ли говорить, что с выставки "Онтология Петербурга" я уходил вконец измученный, но невероятно довольный и успокоенный...

    Михаил Кузьмин


    наверх


    "Созидающая линия - линия жизни"

    Постигающий неизведанное, растет...
    Лао Цзы

    Творчество Вячеслава Михайлова обрело устойчивую известность. Не сиюминутным набором, а силой постижения, стремлением к философскому осмыслению первооснов жизни, природы, человека, духа. Выявлению этих понятий в целостности и взаимосвязи способствуют и характерная живопись с ее подспудным саморазвитием, и графика с бесконечной вариативностью линий, ткущих вместе с разнообразными цветовыми наплывами и - то освоенными, то чистыми пространствами листа - форму, которая, говоря словами Се Хэ, "применяется согласно типу изображения". Разная в трагедийной картине, где она, в основном, и образует "пространство трагедии", и в графическом листе, в котором мятежная линия в неуемном движении также рождает образ преимущественно драматический.

    "Портрет - это человек", - утверждал Валентин Серов. И совершенно разные по задаче, характеру решения, результату автопортреты Михайлова создают совокупный и всякий раз индивидуальный облик автора в соответствии с тем, как он в данный момент видит себя, как переживает то или иное явление, представляет себе его, как соотносится с той или иной пластической традицией, как ощущает себя в координатах времени и ситуаций. Своеобразные "портреты-представления" не раз являлись в его творчестве. Серии "Лица", "Головы", "Люди и драпировки". Образы мудрецов, страдальцев, злодеев, праведников возникают словно из некой плазмы, беспокоя память, будоража чувство. Они угадывались подчас и в картинах художника. Автопортретов много, как и вариантов решения. Ироничные, гротесковые, портрет-раздумье, портрет-молитва, портрет-покаяние. Портреты - "впрямую", крупный план, парные, даже тройные (как второе, третье "Я"), слегка шаржированно галантные автопортреты с женской моделью. И, наконец, почти эпиграфическое изображение фигуры, треугольником, "раскалывающим" лист. Страдальческое лицо, поза, руки. Беспокоящий контраст незаполненного белого пространства и автопортретной модели. Гусиное перо и цветная тушь созидают время и состояние. Вновь убеждаешься в конструктивной функции линии, рисунка. Се Хэ, обозначая принципы живописи, называл "способ кости, применения кисти", подразумевая способность линии быть остовом формы. В живописи этот остов угадывается в глыбящихся пластах фактурного рельефа; в рисунке - в свободном, колючем, пунктирном, ломком, кружевном воплощении линии. В автопортретах Михайлова нет самолюбования, но есть некая отстраненная позиция творца, постигающего многоликую сущность мира и времени. Есть тревога, надежда. И вечный вопрос бытия. Есть восприятие культурных традиций: образов китайских свитков, искусства старых мастеров и художников ХХ века, включая замечательного учителя Михайлова Евсея Евсеевича Моисеенко, с его поразительным пониманием того, что "работа над строем вещи это и работа над ее смыслом". Главное, есть собственное видение, способность искать и находить, выраженное ощущение творческого движения.

    Осенью этого года с большой выставкой Михайлов побывал в Китае. Китайские художники обнаружили близость его творчества своему восприятию. Сам же Вячеслав, видевший до этого немало стран, говорит: "Я понял, что попал туда, куда сразу должен был попасть". Китай, с его первозданной культурой, способностью провидеть внутренние токи, объединяющие жизнь природы и человека, и выразить это в связи времен, - действительно сродни мировосприятию Михайлова. Русские художники всегда воспринимали традиции других народов, как живое древо искусства и жизни. Уже в нашем веке китайский поэт Лю Да-бай писал:
    О, это прошлое!
    Оно
    Стоит перед глазами
    Зачем же прошлым называть
    Все то, что в нас и с нами?
    Так и автопортреты Вячеслава Михайлова - суть вместилище памяти сердца и разума, постигающих многоликий мир в единстве прошлого и настоящего.

    Анатолий Дмитренко,
    заслуженный работник культуры РФ, кандидат искусствоведения

    К выставке "Автопортрет. Графика", СПб, 1999


    наверх




               

        


                             © Arslonga.ru   2002    Все  права  защищены  законом  России  об  авторском  праве  и  смежных  правах.